Make your own free website on Tripod.com

Оглавление

Глава 3. Необходимость как феномен культуры и веры.

Продолжение

* * *

Итак, прошлое, которым занимается историческая наука, и на слух, и на взгляд, и на зуб подобно настоящему. Главное качество историка, по мнению М.Блока, это "способность к восприятию живого", или, как изрек Бенедетто Кроче: "Любая история есть современная история". Что же до настоящего, то, по словам М.Хайдеггера, оно "звучит из присутствия, присутствования", а "способы присутствия" это "подручность, равно как и наличная данность...". Это мир повседневности, здешний мир: "Впускание присутствия раскрывает свое собственное существо в том, что оно ведет в непотаенное". Прошлое как таковое в своем принципиальном отличии от настоящего, это отсутствие, неналичие, не то, что непосредственно дано, это по сути потаенное. Прошлое проходит разные "фазы умирания"; где-то в далеком далеке оно совсем умирает; до сотворения Богом мира оно есть то, чего нет, это подлинное Ничто. Еп. Василий Родзянко пишет: "С научной точки зрения, за пределами этого "Ничто"... никаких опытным путем полученных данных нет, полная неизвестность, та запредельность, где никогда не удастся побывать никакому научному прибору, куда не войдет ни один ученый мира, о которой никто ничего не узнает". Но христианин знает, как общаться с умершим: призывая Бога и называя имена. Между здешним и иным миром возможно особенное отношение, которое мы называем духовным; это отношение существует в том числе между живым и умершим, настоящим и прошлым.

* * *

После всего сказанного читателю должно быть ясно, что необходимость, связующая настоящее с прощлым, совсем не та, что в естественных и исторической науках или в быту. С точки зрения физики молния и гром являются следствием электрического разряда в тучах. Все тут одинаково материально и в большей или меньшей степени измеримо и причины, и следствия. Неважно, измеряем ли мы массу или энергию: они материальны, хотя тип их материальности различен. Прошлое разной удаленности тоже имеет разный уровень и характер вещественности, но аналогия с физикой тут очень поверхностная. Историческая реальность гораздо сложнее, богаче, "субъективнее" физической реальности. Вещественное по мере удаления в прошлое замещается чем-то более похожим на идеальное (в философском смысле); здесь есть только самая грубая аналогия с превращениями разных видов энергии или с взаимопревращением массы и энергии. Причины и следствия в истории по уровню вещественности сходны лишь на коротких дистанциях, когда они почти одновременны. Разделенные большими интервалами времени, явления имеют разную природу. Поэтому рассматривать их связи как причинно-следственные уже нельзя. Связь времен основана не на физической зависимости, а на духовном преемстве идеального и материального: если идти от настоящего к прошлому, то материальное трансформируется в идеальное; если же двигаться в обратном направлении, то происходит обратная трансформация.

* * *

В ходе нашего исследования мы столкнулись с двумя "моделями мира", вернее, с двумя мировосприятиями, идущими из давних времен и в большей или меньшей мере присутствующими во всех культурах. При первом типе мировосприятия настоящее и прошлое в идеале малоподвижны и подобны двум пространственным областям, граница между которыми полупрозрачна. Прошлое, в сущности, это иной мир, в том числе преисподняя или что-то в этом роде, где пребывают первопредки и божества и куда отправляются умершие. Но многие из них "отчасти" возвращаются в настоящее, продолжая жить в потомках, животных и растительности. Красиво и вразумительно это представлено в мифе об Адонисе, который одну треть года проводит в Аиде, а остальное время среди живых, а также в мифе о Касторе и Полидевке, попеременно являющихся в созвездии Близнецов в виде утренней и вечерней звезды, что истолковывается как поочередное пребывание среди мертвых и бессмертных на Олимпе. Природа тоже уходит в иной мир, а потом возвращается (как, например, солнце в известном египетском мифе).

Прошлое подобно причине порождает настоящее, то есть этот мир. Там, в прошлом, установлены законы, управляющие настоящим; оттуда могущественные предки и божества благоволят или вредят ныне живущим. Заменив предков и божества на исторические причины, многие современные историки именно так подходят к истории. Нечего удивляться, что при таком мировосприятии прошлое сходно с настоящим в отношении характера реальности: прошлое и настоящее пространственно подобны и даже одинаково материальны, различаясь лишь внешним видом, формой и концентрацией материальности обосновавшихся здесь и там существ. Поэтому, обманувшись мнимой оживленностью героев, представленной мифом, сказкой, чудесным преданием и древними историками, историк современный описывает персонажи прошлого как живущих, хотя уже не приписывает им сверхъестественных (гиперических) черт. Он, конечно, и ухом не поведет, и глазом не моргнет по поводу намеков на родство прошлого и потустороннего в рассматриваемой модели мира.

При другом типе мировосприятия, о котором уже немало сказано, обуреваемое переменами настоящее порождает прошлое. Вступает в свои права всесокрушающее время, а на почетную роль причины теперь претендует настоящее; прошлое отныне не столь важно, оно зависит от настоящего, а не наоборот. Уже со второй половины XIX века не встретишь серьезного историка, который бы не почувствовал новую историческую атмосферу, но до ясного осознания всех парадоксальных выводов, пожалуй, еще не дошло. Отсюда всякого рода "кризисы историзма", корни которого упорно ищут...

В так называемом язычестве и христианстве сосуществуют обе модели. Православие знает рай и ад, живописующие прошлое каждый по-своему: первый отворяет врата покаявшимся, второй заглатывает нераскаявшихся. Существование загробного мира в пространстве предполагается то в поднебесье и подземном мраке, то на островах, под водою или на других планетах. Но говорят (кажется, еще с IV века или ранее) о рае и аде как о состоянии души внепространственном и вневременном ее спасении или погибели, а это представление уже уклоняется от первого мировоззренческого типа.

Согласно православным воззрениям, из прошлого на благо настоящему могут приходить только святые и ангелы, но не заказано возвращение и дурного. Простым умершим лучше не докучать с сетованиями и призывами о помощи, ибо их отклик означает в какой-то форме возвращение, что для них может быть мучительно, а для живых опасно. Тут, как видим, граница между мирами охраняется более тщательно, нежели в язычестве, но в целом картина сходная; во всяком случае, в указанном фрагменте православия доминирует прошлое (первый тип).

Куда-то проваливающееся под напором времени настоящее, его непрочность и тщета характерные христианские мотивы, но устоявшийся уклад и покорно-грустный уход из этого мира не менее знакомые черты христианского благочестия. Православное священноначалие неизменно провозглашает сбережение традиций, церковной памяти, дорожит неприкасаемостью прошлого (как бы не замечая реальных изменений; раскол XVII века поставил под сомнение очень многое). Но ведь услышанный Богом вопль покаяния, изглаждающий совершенные в прошлом грехи, как бы обесценивает прошлое, делает его зависимым от настоящего. Эта зависимость, в одной крайности, предстает в невмещаемой нами логике божественного милосердия в прощенном на кресте "благоразумном разбойнике", в другой, совершенно безбожной крайности, предстает в той бесшабашной и наглой переделке истории, примерами чего так богата советская эпоха и что с ужасающей простотой живописал Оруэлл в романе "1984".

В связи с вышесказанным советуем читателю познакомиться с работой Б.А. Успенского "История и семиотика" (Б.А.Успенский. Избранные труды. Том I. 1994 г.). В этой, близкой нам по проблематике и отчасти по выводам, работе содержатся очень интересные сопоставления размышлений по обсуждаемой теме бл. Августина и П.А. Флоренского. Хочется привести несколько цитат из указанной статьи: "История... связывает настоящее и прошлое как разные действительности, относящиеся к разным временным пластам. Можно сказать, что история имеет дело с потусторонней действительностью, но потусторонность проявляется в данном случае не в пространстве, а во времени"; "... как при восприятии иконы, так и при восприятии истории нам даны знаки иной реальности". Наконец: "Для того, чтобы прошлое стало предметом исторического рассмотрения, оно должно быть осмыслено именно как прошлое, и отнесено к другому временному плану (к другой действительности)". Это сказано очень верно, но в том-то и беда, что исторический метод, в его господствующем виде, совершенно игнорирует указанное различие между настоящим и прошлым, и история, как наука, отнюдь не "связывает настоящее и прошлое как разные действительности..."

* * *

Рядом с предсказателями прошлого уместно упомянуть предсказателей будущего. Речь пойдет о ворожеях, гадалках и прочей публике такого рода. У сильного предсказателя предсказания должны сбываться. Не потому, что он прозревает будущее, а потому, что он знает, что делать с настоящим, как его пересоздать в желаемом направлении. Предсказатель это еще и колдун. Во всяком случае, таковы представления древних. Если предсказатель благоволит к вопрошателю или готов сделать, что он хочет, за деньги, то вопрошателю повезло. Если же он обратился к злому колдуну, то сам накликал беду. Распознать предсказателя не так-то легко, да и он сам не всегда ведает, каков он. Иной современный экстрасенс, в восторге от проявившихся у него способностей, готов помочь человеку, например, снять боль или выявить наличие опухоли, камней и т.п. И вроде бы получается, но ни он, ни болящий не заметят, как "биотоки" или что-то там еще одновременно с этим дадут толчок к обострению вялотекущей болезни или к росту опухоли. Аналогично может обстоять дело с предсказателем. Не служит "знаком качества" и нательный крест или икона. Ведь неизвестно, кто в действительности дает колдуну силу... Часто вопрошатель сам пытался и пытается гадать на свечах, на картах, воде, по полету птиц, по внутренностям некоторых животных, по звездам, на кофейной гуще и т.д. Шустрые издатели нынче насытили книжный рынок литературой, где все это описано. Большей частью средства гаданий когда-то имели сакральный смысл. Сакрофор, пусть бывший, связан с иномирием, а там всё должны знать. Свечи, вода, птицы, животные действительно имели или имеют отношение к сакральному. В раскладе карт есть элемент случайности, а случайность дает свободу иномирным силам. Даже такой, казалось бы, курьез, как кофейная гуща, может быть легко объясним: кофе у нас не растет, это чужеземное зелье, а заморское, чужеземное сойдет за иномирное. Однако, когда человек сам гадает, он опять-таки не может надеяться на "объективное" предсказание. Те иномирные силы, которые стоят за сакрофором, осуществят то, что предсказывают. В давние времена люди знали об этих силах и иногда могли полагаться на них. Но сейчас, вероятно, никто толком не знает, каковы подлинные возможности "языческих" сакрофоров, так что гадание с их помощью слишком рискованно, чтобы легкомысленно заниматься этим делом. Заметим также, что гадающего скорее всего интересует не просто предсказание, а надежда на что-то лучшее; не предсказание само по себе, а хорошее предсказание и его реализация. Если порасспрашивать любителей погадать, то они, возможно, обнаружат в себе такое желание и признаются в нем. Таким образом, подлинная подоплека гаданий в обращении за благами к иномирным существам разной природы. Подтверждением тому может служить обычай за предзнаменование приносить жертву (у язычников) и плату (у нас).

Весьма распространены были гадания в праздничные дни, особенно на Рождество и Новый Год. Это вполне понятно ведь именно в праздник здешний мир сближается с иным миром. Это сближение может быть благодатно, но и опасно, так как из хтонических потусторонних глубин вылезает всякая нечисть; ее отгоняли, а иногда на всякий случай задабривали все это хорошо видно на Святках с ряжеными, заклинательными колядками и т.п. В праздник потому и не всякая работа на пользу, а следует усердно молиться, поминать предков. Таковы же дни сочельников перед Рождеством и Богоявлением. Пост до вечерней звезды (в сочельники) оберегает от нечисти, а постная еда сочиво употребляется как поминальная трапеза (что, впрочем, уже забыто). Своеобразным видом гадания являются приметы. К приметам можно отнести и природные особенности в некоторые дни, которые расцениваются как знамение на будущее; например, если на Анну летнюю (7 августа) утренник холодный, то и зима будет холодная, и т.п.

По мнению Дж.Вико, основательно знавшего античность, практика гаданий (предсказаний) характерная черта язычества; он пишет, что предсказания это языческая теология "наука о речи богов". Иными словами, через них люди постигали волю богов. Как отмечает Вико, боги сообщали свои повеления "в ауспициях (гаданиях по птицам), оракулах и других телесных знаках". Против этого нечего возразить, поскольку языческие боги теснейшим образом связаны со всем природным, а гадали как раз наблюдая за приметами и животными. Чем обильнее жертвоприношения при гаданиях, тем лучше их можно было понять. Так что приобщение к божественной мудрости и помощи обходилось недешево. Древние евреи, а затем и христиане отказались от гаданий как раз потому, что это была сугубо языческая практика, предполагавшая обращение к народным и природным божествам. Бог Израиля Яхве ни в чем не смешивается с природой и людьми, благодаря чему ничто и никто не может противостоять Его воле. Она познается не из гаданий, а из данных Им Моисею законов, речений пророков и молитвенного общения.

Спустя много веков после крещения Руси люди пользовались услугами чародеев, колдунов, зелейщиц, обаянников, кудесников, звездочетов, сновидцев, облакопрогонников, облакохранителей, ведунов и просто "лихих баб". Услугами этой компании не брезговали Василий III, Иван IV, Борис Годунов. Причина такого долгого догнивания остатков язычества не в каком-то двоеверии народа, а в заблуждениях, слабости и греховности человеческой натуры.

Надо также иметь в виду, что сохранение языческих обрядов в сезонных празднествах и погребально-свадебных ритуалах приобретало со временем характер своего рода платы за отказ от подлинного язычества. Профессиональными исполнителями языческих треб были не строгие ревнители языческой религиозности, а "глумцы" скоморохи, знавшие технику "наваждения". А какие религиозные глубины можно усмотреть в кулачных боях, практиковавшихся когда-то при идолах Перуна и тешивших россиян еще в XIX веке? Предаваясь игрищам уже в христианскую эпоху, их участники руководствовались не языческим обрядоверием, а скорее своими естественными наклонностями, иногда же и почитанием старины.

Отмеченные явления отнюдь не снижают высоты нравственных идеалов, которыми стремилась жить древняя Русь. Исходная позиция христианства состоит в констатации глубокой греховности человека, поэтому факты, подтверждающие это, не умаляют христианского общества, в котором эти факты имеют место. Духовная высота человека и общества определяются не уровнем греховности (если бы его можно было измерить), а борьбой с грехом; измеряется покаянием в грехе. Святость это не то, что несовместимо с грехом, а что дает силы противостоять ему.

* * *

Как мы видим, натуральная необходимость проступает там, где вещи обхватывают друг друга ручонками, подставляют ножку, держатся друг за друга благодаря взаимному сходству или непосредственной зависимости подневольной или согласной. Это близкодействующая необходимость, которую физик обнаруживает в атомном ядре, а социолог в семье или местной общине. Такого же типа необходимость господствует в любой естественной науке, во взаимодействии органов живого организма, какой-либо взаимосвязанной системе элементов и примыкающих исторических событий. Захват Зимнего дворца большевиками в октябре 1917 года почти неминуемо должен был привести к падению Временного правительства. Включенность страны в какую-либо торговую или финансовую систему означает ее неизбежную зависимость от экономических заболеваний других стран. Мощная всемирная сеть транспортных коммуникаций влечет за собою и такие неприятности, как пандемии гриппа, который свободно путешествует по земному шару вместе со своими чихающими носителями.

На первый взгляд кажется, что близкодействующие пары, как звенья в цепи, можно продолжить сколь угодно далеко, и получится длиннющая непрерывность. Мы уже приводили доводы против такого предположения. К тому же добавим, что абсолютно жесткие связи между явлениями в жизненном человеческом мире встречаются крайне редко. Поэтому на некотором "расстоянии" от условно первоначального явления (события) последующие явления, достаточно явно зависимые от непосредственно близких к ним, фактически уже почти никак не будут связаны с первоначалом. Скажем, особенности режима сталинского и тем более брежневского периода на самом деле не обусловлены необходимой связью с захватом Зимнего дворца в 1917 году, да и многими другими событиями тех лет (любителям математики, чтобы убедиться в вышесказанном, советуем вспомнить о вероятностных цепях Маркова). Историки довольно давно заметили групповую независимость сплоченных во времени групп фактов, обнаружили автономность каких-то исторических конфигураций, вплоть до единичных, весьма значимых, событий. Их называют по-разному: эпохи, периоды, фазы, формации, исторические индивидуумы и т.п. Заострилась эта проблема со второй половины XIX века, когда появился явный соблазн объяснить исторический процесс привнесенными из естественных наук подходами и даже закономерностями (сей соблазн жив и сейчас). Чтобы противостоять этому соблазну, были сформулированы принципы изучения прошлого, в корне отличные от методов исследования Природы. Вот что писал по этому поводу Генрих Риккерт: "История должна изучать в реальной действительности не общее, а единичное... От этого она нисколько не утратит своего научного значения, потому что не одно только общее, но и единичное может быть предметом научного интереса..."; или: "Эмпирическая действительность представляется нам природой, когда мы изучаем в ней общее, и историей, когда мы обращаем внимание на единичное". Эрнст Трельч, пытавшийся подвести итог дискуссиям на эту тему, считает, что основной исторической категорией должна стать "категория индивидуальной тотальности как основное единство". Философов поддержали некоторые историки, например, Эдуард Мейер (с его точки зрения историческими вправе быть только "события, которым мы приписываем влияние", а потому задача историка найти решающие единичные факты); многие, в сущности, так и работают, специализируясь и вырезая для себя полюбившиеся "единичности".

Стало общим местом говорить о неповторимости исторических событий неповторимости во времени и самих по себе. Вместе с тем, если вдуматься, то сразу спотыкаешься о вопросительные знаки. Неповторимость человека в его внутренней жизни нельзя доказать, но можно почувствовать. С неповторимостью событий, заинтересовавших историческую науку, дело обстоит сложнее. Допустим, что каждый отмеченный историей шаг непохож на другие. На первый взгляд кажется, что это утверждение можно проверить, сравнивая между собой события по какому-либо критерию их схожести. Но можно выбрать такой грубый критерий, когда везде мы будем натыкаться на повторения, а можно так внимательно входить в подробности, что ни о каких повторениях, а следовательно, закономерностях не может быть и речи. Поскольку же в выборе критерия произвол слишком велик, утверждение о неповторимости повисает в воздухе его нельзя ни доказать, ни отвергнуть. Если каждый исторический шаг неповторим, то истории как причинного ряда не существует. Ибо абсолютная неповторимость означает полный разрыв с прошлым. Если же все повторяется, то движения, в сущности, нет или почти нет, прошлое слито с настоящим, следовательно, и в этом случае истории не существует. Об истории стоит говорить, когда неповторимость не абсолютна.

Аристотель определял ощущение как способность воспринимать различия. Похоже, что люди "первобытной" культуры обладали фантастическим талантом различать, улавливать самобытность и неповторимость, что, впрочем, не мешало распознавать эмпирические связи. Век бабочки или травинки недолог, но бесконечная сменяемость и изменчивость свидетельствовала не о силе смерти, а, наоборот, лепетала или кричала о жизни с ее поразительными перевоплощениями. Вероятно, человек видел не вещи, твердые вещи, а явления, скорее даже, неповторимые явленные мгновения: "И высоко природа вознесла / Протяжное моленье комара" (Даниил Гориневский). Но, наверное, в этом благоухающем и переливчатом мире, в его калейдоскопических превращениях искали также и неизменное. Его не могли не увидеть хотя бы в простом возврате дневного и ночного светил; но и тогда, и даже сегодня в этом есть что-то от чуда, радующего новизной. Чувство наслаждалось переменчивостью, разум удовлетворялся постоянством. Умение воспринимать неповторимость должно было сохраниться навсегда, то скрываясь, то появляясь вновь. Ценность несравнимого запечатлелась в языке в слове "несравненное".

За понятием уникально-неповторимого стоят биение и трепет подлинной жизни. Когда это биение ухает и гремит, мы слышим колокольные звоны истории: жизнь радуется и страдает уже не только сама в себе, но срывается куда-то, умерщвляя себя и в муках рождая новое, но себе подобное.

У Осипа Мандельштама есть такая строка: "Не сравнивай: живущий несравним". Уникальное и живое так близки, что становятся понятными только одно через другое. Понятны не рассудочно, не с помощью словесных ухищрений, а как-то по сути. Впрочем, рассудок не любит возиться с сутью, с конкретным положением. Ему сподручнее мастерить свои конструкции из абстрактных общих понятий, а чтобы вытеснить из своего лексикона такого чудика, как уникально-неповторимое, было придумано понятие случайности. Допустим, различия между людьми объясняют не тем, что различия есть их фундаментальное свойство, а как бы совсем наоборот: по сути все люди одинаковы, а их фактические различия обусловлены случайными сбоями и побочными относительно их сути влияниями в генетике, природной и социальной сфере и т.п.

Но что может объединять подлинно индивидуальное, неповторимое, несравнимое и несопоставимое? Если такое постижение мира было доступно первобытному человеку, а множество свидетельств этнологии, культурной истории, лингвистики подтверждают это, то что же делать многоученому историку? Эрнст Трельч пишет: "... история возвращается на своих границах к мистической основе всей жизни и без этого невозможна была бы даже самостоятельность ее логики и метода", но способен ли современный человек услышать такие странные слова и задуматься над ними...

Мощь и тайна исторического метода в его всеохватности и всеядности. Именно этим он отличается от прочих научных дисциплин (слово в самую точку), предусмотрительно ограждающих свой кругозор. Если исторический метод не сумеет соединить неповторимости, то куда уж прочим. Но в статике неповторимости не соединить. Тут нужна тяга, обоюдное движение. Сама по себе неповторимость не может быть зафиксирована, сфотографирована, так как она живет в безостановочном внутреннем самодвижении. В православном предании о лике Христа, запечатленном на ткани ("Нерукотворный Спас"), рассказывается о том, как слуга царя Авгаря силился нарисовать Спасителя, чтобы отнести рисунок больному царю (изображение, как мы знаем, почиталось равноценным тому, кто изображен поэтому исцеляющее воздействие изображения должно было заменить Самого Христа). После безуспешных попыток слуги Христос чудесно перевел Свои черты на ткань (плат). Любая личность уникальна (неповторима), хотя это не всегда чувствуется, так как чтобы облегчить понимание других людей, мы склонны видеть в них гораздо больше общего, чем есть на самом деле. Для ученого атеиста помещать Христа в одну компанию с Зевсом, Ормаздом, Дионисом, Осирисом и т.п. милое дело. Но христианин знает умом и восприятием, что личность Спасителя уникальна и единственна.

Исторический метод в сравнительно большей мере, чем что-либо другое, способен постигнуть движение, а потому от него не может полностью ускользнуть неповторимое. Но это только в возможности. В действительности же так получается далеко не всегда, ибо связь неповторимостей не является близкодействующей. Истинные неповторимости, как таковые, по своей смысловой сути бесконечно удалены друг от друга, разведены по полюсам, как бы противоположны, ибо в них ничто не совпадает, между ними нет ничего пересекающегося. Тут вступают в свои права дальнодействующие узы и такой тип необходимой связи, который мы назвали духовным. Следуя Гегелю, Э.Трельч так говорит об этом: "Сущность духа состоит в том, чтобы не успокаиваться, продвигаться из каждого положения в свою противоположность и отсюда снова восстанавливать единство этой противоположности с исходным положением"; короче говоря: "...сущность духа это принцип движения..."; а у самого Гегеля: "Без противоположности нет духа..."

Везде, где между удаленными, разнородными, противоположными, даже враждебными вещами пробивает тропинки расположенность, сочувствие, соучастие и т.п., наличествует некое отношение, которое никак не напоминает натуральную связь. Это отношение лучше бы назвать светлодуховным (в отличие не только от натуральной связи, но и сил, которые контрастируют как темнодуховные), но по устоявшейся речевой традиции мы чаще будем употреблять слово "духовное" в положительном значении. То, что разнородное и разведенное часто склонны тяготеть друг к другу или не могут жить друг без друга, видно из многих примеров. Так, известно, что в языке есть огромное число совершенно противоположных понятий, благодаря чему они обретают не только четкость и ясность, но и вообще существуют: не может светлое существовать без темного, холодное без горячего или теплого, умное без глупого, доброе без злого, свое без чужого и т.п. Женское и мужское, правдивое и ложное, божественное и человеческое, священное и профанное, твердое и мягкое пребывают в неком вечном симбиозе, когда одно подразумевает существование другого.

Может быть, лишь поэт знает, как соединить несоединимое и сравнить несравнимое. Андре Бретон писал: "Сравнить два предмета, предельно далеких друг от друга, или как-нибудь иначе свести их в неожиданном и поражающем воображение единстве остается высочайшей и дерзновенной целью, достичь которую может только поэзия". Цельное состоит из дополняющих друг друга оппозиций. На Руси христианство всегда противопоставлялось язычеству, хотя со временем от последнего мало что осталось, а потому под язычество подверстывались не столько подлинные его элементы, сколько придуманные под именем суеверий. Даже до сего времени православие не мыслится вне контраста с какими-нибудь врагами язычеством (чаще всего мнимым), католицизмом и вообще "Западом" (кажется, что и переименование христианства в православие для того только и утвердилось у нас). Б.А.Успенский и Ю.М.Лотман отмечают, что на Руси христианская "культура в значительной степени конституировала себя, противопоставляя старой и таким образом старая языческая культура в качестве анти-культуры выступала как необходимое условие культуры как таковой".

Уникальное, неповторимое по самому своему понятию не схоже ни с чем другим, и тем не менее оно как-то воспринимается и может вызывать доброе чувство. Подчеркнем, что речь у нас везде идет о "духовном", которое мы употребляем в качестве условного обозначения отношений указанного типа, а не о том понятии духовного, которое в речевом обиходе принято употреблять к месту и не к месту. Именно так: связь взаимно удаленного, несопоставимого, противоречивого, даже враждующего эту странную, сверхъестественную, парадоксальную связь мы и будем именовать духовной связью. То, что все соединяет, что не дает разломиться и оберегает от распадения это и есть духовная сила (вернее, светлодуховная). Дух удерживает и далекое и близкое. Но последнее может удержаться и так через натуральную связанность.

Всякое противоречие и борение разных вещей и начал возникает потому, что они не разъединены окончательно, не совсем отвернулись друг от друга, а что-то их продолжает стягивать, заставляет поглядывать друг на друга эту заботу и берет на себя светлый дух. Вероятно, даже в самой яростной ненависти мы не отрываемся бесповоротно от ненавидимого нами. Признаком безнадежного распада является не столько ненависть, сколько равнодушие. В искусстве, науке, в повседневности духовное с наибольшей очевидностью проявляется там, где происходит объединение абсолютно различного, несопоставимого. В натуральной близости есть большая опасность поглощения и подавления. В светлодуховном напряжении эта опасность меньше: центробежность и центростремительность хотят, но не могут одолеть друг друга. Духовная связь колеблется, она в движении, борении, развитии. О законах непокорной духовной связи вряд ли имеет смысл говорить. В.О.Ключевский замечает: "Закономерность исторических явлений обратно пропорциональна их духовности".

В узком мирке, среди своих, есть много понимания, естественных привязанностей, но лишь при столкновении с чужим может возникнуть мощное духовное тяготение или отталкивание. Это исконная арена борьбы родовых и христианских ценностей. Человек становится по преимуществу светлодуховным существом, когда он вмещает в себя не только милое и привычное, но и прямо враждебное "любовь к врагам". Христос говорит: "Бог есть дух" (Иоанн IV; 24) тот Дух, который только и способен удержать целостный мир, начиненный взрывными противостояниями. Содержание, которое мы вкладывали в понятие духовного, в чем-то пересекается с привычным его употреблением, но мы предпочитаем видеть в духовном особую форму отношений, свойственных неблизкому, нестыкуемому, полярному, раздираемому. Для вещественного и невещественного, настоящего и прошлого характерно именно такое духовное отношение.

В развитой культуре есть связи натуральные и духовные. А поскольку в некоторых связях проступает необходимость, постольку последняя также может быть натуральной и духовной. В заповедях любви к ближним и к врагам проповедуется необходимость и той, и другой связи: в первом случае это натуральная, близкодействующая связь, во втором духовная, дальнодействующая. Язычество тоже знает оба типа необходимости, но во всей своей глубине и многозначности духовная связь и необходимость предстают именно в христианстве, особенно древнем, не отшлифованном бесконечными компромиссами с житейским здравым смыслом, общественными нуждами и т.п.

Если как следует вдуматься в то, о чем говорилось выше, то нетрудно заметить соприкосновения, на первый взгляд, таких разных вещей, как необходимость, целостность и понимание. Самодовлеющая натуральная или духовная связанность, проявляющаяся в необходимости, есть вместе с тем и целостность совместившихся элементов. А целостность, как мы знаем (гл. I), основа понимания.

* * *

Резкие противоположения, не разрывающие цельности христианства, служат наглядным свидетельством сугубо духовного его характера, его сути (правда, видеть и чувствовать эту цельность дано человеку, укорененному в христианстве, принявшему его с полным доверием и без оговорок). У С.С. Аверинцева есть очень точное высказывание: "Само по себе сопоставление двух неизмеримых бездн бездны греха и бездны благодати являет собой один из ключевых мотивов христианской мысли..." сопоставить несопоставимое, пройти через непроницаемое способен лишь дух; лучше бы даже сказать: то, что способно это сделать, и есть нечто, называемое духом. Уже из Ветхого Завета мы знаем, что Бог вне мира, вне вещества и плоти, противоположен тварному миру, а потому молитвенное общение с Ним и познание Его (насколько это вообще возможно) совершается только "в духе". Противопоставление Бога всему мирскому означает, что о Нем нельзя ничего сказать утвердительно. Так на высотах христианского понимания возникло утонченно-духовное апофатическое богопознание, которое последовательно оставляет, как недостаточные, все попытки приписать Богу положительные (катафатические) определения. Апофатический путь, развитый Дионисием (или Псевдодионисием, как предпочитают говорить филологи) Ареопагитом, стоит, как полагает Дионисий, выше катафатического богословия, стремящегося к богопознанию через созерцание созданного Богом мира, который является Его образом. Ясное различие этих двух богословий указывает, в частности, на необходимость несмешения образа и прообраза, а также человеческой и божественной природ Христа. Тут был камень преткновения для простеца-язычника, хотя для дохристианских мыслителей это уже не было секретом.

Цельность картины, в которой все самое важное находится в состоянии противоречия, делало христианство неприемлемым соблазном и безумием (ап. Павел) и для иудеев, и для многих людей античной культуры периода апостольской проповеди. Бескомпромиссный апологет раннего христианства, честный и богобоязненный Тертуллиан увлеченно писал: "Сын Божий распят; нам не стыдно, ибо полагалось бы стыдиться. И умер Сын Божий; это вполне достоверно, ибо ни с чем не сообразно. И после погребения Он воскрес; это несомненно, ибо невозможно" (цит. по С.С. Аверинцеву). Это воистину гимн духовной необходимости и ее ярчайшее выражение. Правда, тот же Тертуллиан возмущенно отрицал возможность хоть какой-то связи между сократическим направлением в философии и библейской верой, видя в них абсолютно несвязуемое противоборство: "Что общего у Афин и Иерусалима? у Академии и Церкви?". Как мы знаем, дух христианства преодолел и это средостение: открытия античного Разума то плавно, то полемично, но обогатили христианское учение опытом умозрений Платона, Аристотеля, Плотина, поздних стоиков, ну хотя бы в спорах с ними. Одно из самых известных православных песнопений тропарь Успению Богородицы до предела напряжен противоречиями: "В рождестве девство сохранила еси, во успении мира не оставила еси, Богородице, преставилася еси к животу, Мати сущи Живота, и молитвами Твоими избавляеши от смерти души наша". Богородица, Она же Дева Мария, Она же "невеста неневестная", сохраняет целомудрие, рождая Сына, не оставляет мира по смерти, умирает, чтобы обрести жизнь, Она, Мать Того, Кто есть сама Жизнь... Это еще один замечательный пример духовной необходимости.

В христианских пророчествах связи между предрекаемыми событиями чаще всего имеют духовный характер. Спасение и огненная погибель, победы антихриста и поражения святых, львы, не трогающие беззащитных ягнят, вечная жизнь и вечная смерть, милосердие Божие и страшные казни Божии, закованный и вновь освобожденный сатана концы с концами ощутимо не сходятся, следствия не имеют причин, страх и радость одновременно возникают неведомо откуда. Пророчества постигаются в своей цельности как властно влекущая необходимость, как убедительнейшая логика свободного духа. Эту необходимость и эту логику чувствует тот, для кого духовное открыто в культуре, но прежде всего в евангельских заповедях. Вырванные из этого контекста пророчества превращаются в злорадное безумие или (и) квазиматематическую схему. Тут предостережение апостола Павла о различении духов куда как актуально...

Оглавление                    Глава 4.